Елена Вайцеховская о спорте и его звездах. Интервью, очерки и комментарии разных лет.

Провальное выступление на этапе Кубка мира в Канаде на какое-то время заставило задуматься о завершении карьеры. Об этом в интервью RT рассказал прыгун в воду Руслан Терновой. По его словам, справиться с апатией помогли новая система подготовки и возвращение в пару с Никитой Шлейхером. Двукратный чемпион Европы по прыжкам в воду также рассказал, сколько килограммов сбросил в Париже по ходу соревнований, и признался, что не понимает, как Илья Захаров прыгал с закрытыми глазами.

— Думаю, не я одна обратила внимание на то, насколько по-разному вы выглядели на чемпионате Европы в самом первом финале — командном, и заключительном, где завоевали золотую медаль в личных прыжках с 10-метровой вышки. Двукратный олимпийский чемпион Дмитрий Саутин, с которым мы это обсуждали, объяснил эту трансформацию тем, что в ходе соревнований спортивная форма набирается гораздо быстрее, чем в тренировках. Готовы подписаться под этими словами, или в вашем случае причина заключалась только в излишнем волнении?

— Волновался я, действительно в командном турнире больше, тем более что это был первый старт. Но кроме того ещё не отошел от длинного перелета. Я всегда, когда сажусь в самолёт, много пью воды, много ем, отекаю. Приехал в Париж с весом 67,5, и только к личному финалу удалось подсушиться, убрать четыре килограмма. Плюс прыжок четвёртого класса (три с половиной оборота вперёд из задней стойки — RT), который я исполнял в команднике в синхроне с Екатериной Беляевой, у меня почему-то в последнее время перестал получаться. Из-за того, что болит колено, на тренировках я его прыгаю мало. Соответственно уверенность пошла на убыль. В соревнованиях добавился адреналин, ощущения чуть поменялись, я вообще перестал понимать, как открываться и что делать дальше.

— Насколько помню, колено достаточно давно вас беспокоит. Вы по крайней мере говорили об этом ещё четыре года назад.

— Проблемы были, но не сказать, чтобы слишком серьёзные. А вот в прошлом году на чемпионате мира в том же самом команднике у нас случился небольшой перерыв между трамплином и вышкой, я пошёл в зал разминаться, прыгнул двойное сальто в поролоновую яму и в момент толчка почувствовал резкую боль в суставе — колено как бы прострелило. Прыгать в Сингапуре было очень больно, но я рассчитывал, что за отпуск колено придёт в норму. Не пришло. Стало сильно болеть уже после первых двух недель тренировок, когда мы возобновили подготовку. К тому же на сборах мы начали работать с железом, с тяжелыми весами. В результате на февральский этап Кубка мира в Канаде я приехал просто в разобранном виде, ничего не мог сделать. Набрал в финале 330 баллов — меньше у меня ни разу не случалось за всю мою карьеру. Помню, пришел на финал, и понимаю, что не хочу прыгать. Вообще не хочу.

— Знакомое ощущение. В таких случаях начинаешь думать только о том, чтобы всё как можно скорее закончилось.

— Я тогда впервые в жизни такое состояние испытал: пытаюсь себя заставить, как-то собраться, настроиться, и ничего вообще не получается. А хуже всего, что ещё до старта я прекрасно понимал, что не смогу нормально выступить. Обычно, когда выдаётся неудачный турнир, ты просто думаешь, как бы оглядываясь на то, что уже случилось: здесь бы чуть-чуть придержать, а вот тут пораньше бы открыться. То есть, какое-то сожаление, желание отмотать картинку назад всегда присутствует. Но в тот момент даже близко ничего подобного в голове не было. Думал только об одном: не дай бог ещё раз прыгать программу в соревнованиях.

— И стали задумываться о завершении карьеры?

— Не думал, что испытаю такие чувства, если честно. Причём дело-то было не только в неудачном канадском этапе. Даже с чемпионата мира я уезжал с ощущением, что как будто наелся этими соревнованиями — вообще не было желания продолжать прыгать.

— Казалось бы, столько лет ждали выхода на международную арену…

— В том-то и дело. Тем более, что выиграли серебро с Никитой Шлейхером в синхронных прыжках. Не сказать, что мы прыгали в Сингапуре как-то особенно хорошо, скорее, средненько, но медаль была, значит, был повод остаться довольным. Но желание продолжать тренировки как-то резко пошло на убыль. В команду как раз тогда пришел новый главный тренер, рабочий процесс начал строиться по-другому, и мне оказалось достаточно тяжело к нему адаптироваться.

— Из-за больного колена?

— Мы начали много заниматься в тренажерном зале. Какое-то время с нами занимались физподготовкий братья Новоселовы, бывшие прыгуны в воду. Сначала они нас не допускали до железа, мы работали только со своим весом, при очень большом количестве повторений. Я надеялся, что эта работа позволит закачать колено, но становилось только хуже. Возможно, это было связано с увеличением собственного веса. С начала года я набрал несколько килограммов, и эта цифра продолжает расти. Если раньше я подходил к соревнованиям с весом 61 килограмм, а в ходе выступлений ещё сильнее подсушивался, то сейчас с трудом держу планку в 64. В целом уже привык, в этом весе мне достаточно комфортно. Да и работа в тренажёрном зале стала другой. Мы начали работать со штангой, но не делаем много повторов. Соответственно не забиваются мышцы, нет тяжелого состояния. Занятия в зале идут с утра, перед основной тренировкой, и я наконец-то стал вывозить произвольную программу.

— До этого не получалось?

— Было сложно. Выходил из зала и понимал, что дело даже не в том, что болят мышцы. Постоянно испытывал ощущение, что я тягучий, тяжелый, не толкнуться не могу, ни группировку взять, ни крутиться, вообще ничего. Сейчас Глеб Сергеевич (Гальперин — RT) нашёл другого специалиста, с ним стало интереснее работать.

— Помнится, ещё четыре года назад вы говорили, что занимаетесь в тренажёрке, чтобы хорошенько прокачать руки, поскольку именно от силы рук зависит скорость вращения в воздухе.

— Занимался, но это было не систематически, от случая к случаю, без тренера, а заставлять себя работать самостоятельно не всегда удавалось. Сейчас мы качаем в зале только ноги. Не знаю почему, но абсолютно перестали заниматься прокачкой верха. Кроме штанги через день занимаемся укреплением кора с Константином Ханбековым — ещё одним бывшим прыгуном в воду. Тренируем выносливость, баланс, укрепляем мышцы.

— Есть ощущение, что эта работа сделала вас сильнее?

— Хочется верить, что да. Самое главное, что та нагрузка, которую даёт нам Ханбеков, не наносит травм. Хотя она бывает порядком монотонной и муторной.

— Все, кто следит за прыжками в воду были в абсолютном шоке, узнав в начале лета, что ваша синхронная пара со Шлейхером перестала существовать. Сами вы были готовы к такому повороту событий?

— Я знал что к этому идёт, тем более мы с Никитой сами дали повод когда плохо выступили на одном из этапов Кубка мира. Хотя что такое плохо выступили в отдельно взятом старте? Нужно сразу списывать спортсменов со счетов или разбивать пару? Все ошибаются, даже самые великие. Поэтому когда нас разбили, моральное состояние было ужасным. Я прекрасно понимал, да и все, думаю, тоже, что на данный момент более сильной синхронной пары у нас даже в теории нет, с кем нас ни поставь. Банально нет спортсменов, с кем мы могли бы делать те прыжки, что делали с Никитой. Да и в плане синхронности мы визуально выигрываем. Оба худые, скоростные, толкаемся примерно одинаково. Поэтому, когда перед чемпионатом Европы тренеры приняли решение снова объединить нас в пару, я прямо выдохнул. И очень рад, что у нас получилось показать в Париже первый результат.

— Пропущенное в плане совместных тренировок время сильно ощущалось?

— Оно больше ощущалось весной, когда Никиту перестали вызывать на сборы. В том же Пекине, где в первых числах мая проходил суперфинал Кубка мира, мы встали в пару непосредственно на соревнованиях и подстраиваться друг под друга приходилось на ходу. Индивидуально я прыгал довольно хорошо, но синхрон — это немножко другая история. Приходится по-другому делать начало прыжка, да и вообще много что меняется. Так что перед чемпионатом Европы у нас, можно сказать, была полноценная подготовка — десять дней вместе тренировались.

— Этого оказалось достаточно, чтобы вернуть все прежние ощущения?

— Я всё равно побаивался, что скажется упущенное время, но на самом деле всё прошло нормально. Никита просто такой человек, что на вышке он круглый год находится примерно в одной форме. Что не сказать про меня. Если я месяц хорошо отдохнул, полгода приходится возвращать идеальные кондиции.

— Ваши отношения со Шлейхером можно назвать дружбой, или это жёсткое соперничество?

— Мы действительно дружим. Понятно, что у Никиты семья, ребёнок, он много времени проводит дома в Казани, тем более что у него там есть все условия для тренировок, но, когда он приезжает на сборы, мы прекрасно общаемся. У меня вообще никогда не было негатива по отношению к соперникам, абсолютно ни к кому. Да, ты выходишь на старт, стараешься стать лучшим, но закончились соревнования — всё, нет никакого антагонизма. Многие говорят, что в большом спорте друзей нет, но на мой взгляд, может быть и по-другому. Тем более, когда выступаешь в синхроне. Когда между людьми есть нормальное общение, то и рабочее понимание друг друга быстрее приходит.

— Честно говоря, я боялась, что неудачные выступления на чемпионате России в Казани могут пробудить в вас раздражение, зависть, ревность, обиду. Учитывая, что вы проиграли Шлейхеру с Белевцевым синхрон, а в личке вообще не вошли в число призёров, риск вообще не поехать на чемпионат Европы был довольно велик, как мне кажется.

— Я сам об этом думал, ещё до старта. После того, как остался в синхроне четвертым, понимал, что последний шанс — это личный финал. Психологически было очень тяжело. Все постоянно твердили: соберись, настройся. Никита на тот момент уже стал чемпионом страны в трёх видах, я был за него рад, но сам, если честно, почти смирился с тем, что не сумею отобраться в команду.

— Когда испытали больше эмоций — после серебра чемпионата мира, завоёванного в Сингапуре в синхроне, или после двух побед в Париже?

— После второго золота — в индивидуале. У меня давно не получалось хорошо выступить в личке, плюс на международной арене это пока рекордная для меня сумма баллов. Особенно порадовало, что выиграл я в борьбе, а не просто когда соперники ошибаются, и ты благодаря этому уходишь в отрыв. В Париже борьба реально была жёсткой. Прыгаешь, понимаешь, что всё хорошо, но соперник, который выходит после тебя, прыгает ничуть не хуже, и опять приходится собираться. Я понимал, что для меня всё будет решать пятая попытка — три с половиной оборота назад согнувшись. Получилось хорошо, я набрал за прыжок больше ста баллов, сразу пошли эмоции, хотя ещё не закончились соревнования. Через два человека после меня на вышку выходит немец, делает самый сложный из своих прыжков, и по звуку я слышу, что он тоже попал. Подумал даже: е-мое, когда ты меня уже отпустишь? Только обрадоваться успел, что чуть-чуть полегче стало, и начинай сначала! К счастью, заключительная попытка тоже получилась у меня хорошей.

— Четыре года назад вы мне говорили о том, что хотите выучить четыре с половиной оборота вперёд из задней стойки. До сих пор такое желание есть?

— Мы все хотим освоить что-то более сложное, но на самом деле, я этот процесс не очень хорошо себе представляю. Много от кого слышал, кто эти четыре с половиной оборота собирать пытался, что делать этот прыжок, чтобы успеть его выкрутить, нужно близко к снаряду. А так как я уже один раз бился головой об вышку, второй раз как бы не хочется. Сделать-то я его сделаю, если задамся такой целью, но вопрос в другом. В хорошую оценку выполнить элемент подобной сложности тяжело. Для того, чтобы отрабатывать этот прыжок на тренировках, нужно ловить идеальное состояние, что бывает у меня довольно-таки нечасто. Значит, делать четыре с половиной на регулярной основе скорее всего не получится. Да и колено уже сильнее болит.

— Старость — не радость?

— Ну, типа того, да. На чемпионате Европы ещё и спина заболела в первые дни, но повезло, не совсем её заклинило. Когда становится сложно согнуться, совсем плохо может быть.

— Хотя бы теоретически вы рассматриваете вариант усложнения произвольной программы к следующему чемпионату мира или к Олимпийским играм в Лос-Анджелесе?

— Думаю о том, чтобы усложнить винты со стойки на руках, хотя когда-то считал, что это невозможно в принципе.

— В своё время, когда в сборной работал Юрий Павлович Аселёдкин, мы с ним пытались отрабатывать задние винты на лонже, но становилось только хуже. Даже неудобно было: прыжок считается детским, женщины его вообще без проблем на вышке исполняют, а я не выкручиваю. Собственно, и сейчас я делаю те же самые полтора винта, но поскольку мне со всех сторон твердят, что необходимо добавить ещё один винтовой оборот, начал склоняться к мысли, что это возможно. Надо как минимум начинать пробовать, а там уже видно будет, куда это приведёт.

— Меня на самом деле очень обрадовал тот факт, что три прыжка из шести были выполнены вами в финале чемпионата Европы на 90, 95 и 100 баллов, а это уже уровень совершенно реальной борьбы с китайцами на любых соревнованиях. Остальные три прыжка вы способны сделать столь же качественно?

— Три оборота со стойки на руках у меня были нестабильными, все это знали, поэтому, собственно, я и поменял прыжок на винтовой. Он в тренировках получается хорошо, но пока не могу сказать, что часто. Для меня делать винты со стойки на руках намного проще и в физическом, и в психологическом плане.

Физически — это просто отдых по сравнению с задними вращениями. Даже никаких подводящих упражнений не приходится делать, прежде чем на «десятку» идти. В Париже получил за этот прыжок восьмёрки, мог, наверное, лучше сделать, но в целом остался доволен. Три с половиной оборота назад из передней стойки на этих соревнованиях, как уже говорил, у меня вообще не задались. Что в команде, что в синхроне, что в индивидуале. В личном финале сделал лучшую из попыток, но для меня это плохо, потому что я умею набирать за этот прыжок больше ста баллов, а не 76,50, как получилось в Париже. Но тоже доволен, потому что первые дни после приезда то в потолок открывался, то вход в воду пропускал. На разминке перед предварительной серией улетел по ощущениям балла на два-три, поэтому на соревнованиях сильно аккуратничал, не рискнул в полную силу прыгать.

Ну а когда делал 4,5 оборота вперёд с разбега, подвело солнце. Я встал, готовясь к прыжку, солнце светит в лицо, край вышки вообще не вижу. Можно было, наверное, поднять руку, на несколько секунд отложить попытку, но зачем? Солнце-то никуда не денется. Тоже аккуратничал во вращении, боялся перейти. Но при нормальных обстоятельствах этот прыжок у меня — одна из коронок.

— Солнце в глаза — это шоковое состояние, или можно привыкнуть? Спрашиваю потому, что мы в своё время много тренировались в открытых бассейнах, где солнце, вне зависимости от времени дня, всегда мешало, но как раз к этому нас так или иначе учили приспосабливаться. Сейчас же открытый бассейн для российских прыгунов почти экзотика.

— Привыкнуть можно, конечно, но прыгать некомфортно, когда светит в лицо. В процессе вращения никакого дискомфорта у меня, кстати, не было, мешало только на разбеге. Кстати, когда я ещё тренировался в Пензе, летом мы всегда на месяц уезжали в лагерь в Ахунах и тренировались в открытом бассейне. Поэтому для меня солнце не слишком большая проблема. Да, слепит, да, неприятно, но ничего смертельного в этом нет. Кубок Кремля у нас тоже каждый год в открытом бассейне проводится. Для меня это нормально, хотя для многих, знаю, оказаться в открытом бассейне — это шок. Солнце, ветер, иногда сильный, не все понимают, как ориентироваться, когда нет потолка: вода голубая, небо голубое, все сливается в одну полосу, когда крутишься.

— А как ориентируетесь в ходе прыжков вы сами — зрительно, или больше по ощущениям?

— Ощущениям верю больше.

— Знаю, что олимпийский чемпион Лондона Илья Захаров на протяжении всей своей карьеры прыгал с закрытыми глазами.

— Я долго не знал об этом, а когда узнал, был потрясён. Видел его тренировки, когда Илья из разу в раз засаживал свои прыжки на девять баллов. У меня до сих пор в голове не укладывается, как так можно?

Сейчас у нас в команде есть Саша Черепахин, он тоже прыгает с закрытыми глазами, даже в передних вращениях. Я лично это видел. Наскочил человек на трамплин, начинает отходить от края доски и сразу закрывает глаза. Если я в прыжке совсем глаза закрою, не факт, что получится, что-то хорошее.

— С мотивацией у вас сейчас всё в порядке?

— В физическую форму хорошую вошел, и сразу захотелось прыгать. На чемпионате Европы, несмотря на не самое удачное начало, было комфортно, было желание показать результат, и оно по мере выступлений становилось только больше.

— Даже как-то жаль, что так быстро закончился сезон.