Елена Вайцеховская о спорте и его звездах. Интервью, очерки и комментарии разных лет.

Поездку в Санкт-Петербург я планировала с совершенно конкретной целью — побеседовать с Петром Гуменником после его порядком затянувшейся летней стажировки в США. Изначально мы намеревались встретиться с фигуристом в начале мая и даже подгадывали сроки, но всё закончилось коротким сообщением: «Совсем загружен, завтра рано утром выезжаю на съемки и прямо с них — в аэропорт». Вот и пришлось ждать встречи почти три месяца.

— Пока вы переодевались после тренировки, ваш тренер успела мне сообщить, что вам не удалось пройти онлайн-экзамен в магистратуру из-за того, что сломалась камера. Это правда?

— Нет, не в камере было дело. Перед вступительным экзаменом я решил установить приложение Кontur. Talk и зайти в экзаменационную конференцию не через браузер, а прямо через него. Но, видимо, после какого-то нового обновления, использовать камеру на Android стало можно только пока находишься в приложении. Как только выходишь из него и открываешь Word, камера отключается.

Мне пытались звонить, чтобы сказать, что камера выключена, а я не отвечал. Думал: кто мне во время экзамена названивает? В итоге, когда мы всё-таки созвонились, я узнал, что письменная часть экзамена уже подходит к концу и понял, что сдавать его мне придётся в другой день.

— Куда именно вы поступаете?

— Решил не менять университет, остаться в ИТМО и поступить в магистратуру. Выбрал три наиболее интересных для себя направления. На одно из них — системное прикладное программное обеспечение — уже поступил. Два других касаются проектирования, разработки систем искусственного интеллекта и систем больших данных. Там всего 27 бюджетных мест и проходной балл около 100. Но я решил на всякий случай все равно попробовать пройти испытания. Заодно понять, как можно построить процесс обучения, чтобы совмещать его со спортом. Получится ли это, или будет лучше выбрать программу попроще, но более гибкую.

— Идти в магистратуру было спонтанным решением?

— Когда я только начинал учиться, планировал это, но к концу бакалавриата уже не был так уверен в том, что получится. Думал, что, возможно, мне захочется наконец-таки отдохнуть. Но летом, пока два с половиной месяца был в США, понял, что соскучился по учёбе, пусть сейчас и не вижу себя айтишником, работающим по специальности. Решил, что моё будущее как минимум на ближайшие четыре года — это спорт, но это не повод терять время. Мне кажется, будет полезно, если я через два года стану мастером программирования.

— Насколько искусственный интеллект и фигурное катание могут пересекаться с пользой для основной вашей профессии?

— Очень сложный вопрос. Я как раз думал, что для ИТМО это может стать такой эксклюзивной возможностью войти в мир фигурного катания с какими-то проектами, но, когда начал развивать эту тему, понял, что сложно сделать что-то действительно полезное и применимое. Самое очевидное — датчик, который отслеживает, с какой скоростью ты вращаешься в прыжках. Но такие устройства уже существуют и даже не в одном экземпляре. Наш вид спорта сложен для ИИ тем, что в нём нет моментов остановки. Невозможно настроить датчик таким образом, чтобы он мог точно отслеживать твое местоположение на льду.

— А использовать искусственный интеллект в судействе возможно?

— Тоже интересная тема, но непонятно, как его обучать. Если тренировать искусственный интеллект на каких-то выступлениях, на баллах, которые судьи ставили за конкретные прокаты, он просто станет одиннадцатым судьей и начнёт совершать те же самые ошибки. Будет точно так же предвзят, и точно так же будет выставлять более высокие баллы тем, кто выступает в последней разминке. Да и в чем, например, измерять музыкальность? Мне кажется, это сложно алгоритмизировать.

— Английский язык вы хорошо прокачали за два с половиной месяца сборов в Калифорнии?

— Не очень. На катке в основном разговаривал с ребятами и тренерами по-русски. А кроме катка общение сводилось к минимуму, разве что сэндвич и кофе заказать. На базовом уровне я английский и без этого знал.

— Два с половиной месяца в США — дорогое удовольствие.

— Это действительно недешево, но мне очень помогли российская федерация фигурного катания, федерация Санкт-Петербурга, клуб Тамары Москвиной, в котором я тренируюсь. Без их помощи такой сбор точно не состоялся бы.

— Правильно понимаю, что ради возможности улететь в мае в Калифорнию вам пришлось в какой-то степени пожертвовать отпуском?

— Не сказал бы. В отпуск я уже давно не ездил — из-за учебы. Брал перерывы на 2-3 недели, чтобы отдохнуть от фигурного катания, но проводил всё это время в Питере. Всегда мечтал поехать в какое-то очень отдаленное, дикое место, куда-нибудь в самый угол карты мира. И как раз в этом году впервые за много лет нашел неделю, чтобы провести её на Гавайях. Было круто.

— Столь длинный сбор в Калифорнии вы планировали с самого начала, или аппетит пришел во время еды?

— Изначально я планировал поехать на чуть больший срок, чем в прошлом году — на месяц, может быть, даже на полтора. Но мне позвонил Антон Тариэльевич Сихарулидзе и сказал, что раз уж выдалась возможность, надо использовать её по максимуму. Я обсудил это с Тамарой Николаевной (Москвиной), с Вероникой Анатольевной (Дайнеко), с Рафаэлем Владимировичем (Арутюняном) и мы решили, что я останусь в Калифорнии до конца июля.

— Арутюнян в вашем понимании — это пример классического тренера старой школы, или человек, опередивший свой вид спорта супертехнологичностью взглядов?

— Даже не знаю, как и с чем здесь сравнивать. Для меня Рафаэль Владимирович — это особенный тренер, уникальный. Он понимает технику фигурного катания максимально глубоко. Рассказывал, что в прежние времена, когда он сам был спортсменом, тренеры не особенно в это вникали, что сильно раздражало. Сорвал прыжок — «Ты вывалился». «Сам знаю, что вывалился, все локти отбил». Возможно, как раз благодаря тому спортивному прошлому, Арутюнян очень дотошно разработал свою систему тренировок, довёл её до того, чтобы с самого первого шага захода на прыжок фигурист мог исключить техническую ошибку. Главное, что всё это основывается на очень чётких законах физики и биомеханики. Когда ты изначально выстраиваешь каждую дугу, каждое вращение на правильном положении свободной ноги, свободного плеча, всё это начинает работать воедино и выполнять те же прыжки становится не в пример легче. Мне было несложно приспособиться к такому подходу, поскольку мы и дома много работаем над техникой в схожем ключе.

— Насколько велика разница в подходе к тренировочному процессу в России и США, успели понять?

— Мне кажется, для того чтобы добиться каких-то успехов в Америке, нужно быть более самостоятельным, более ответственным. Дома мы как-то исподволь привыкаем к тому, что тренер с тобой нянчится, все контролирует, следит не только за тем, чтобы ты прокатал программу, но, чтобы ты хорошо покушал, выспался, и так далее. Тот же Арутюнян идеально объясняет технику, но, если ты не способен эти объяснения воспринять или что-то не выполняешь, с тобой никто не станет возиться. Точно так же ты сам должен следить за тем, чтобы иметь определённое количество льда. Конечно, я подходил к Рафаэлю Владимировичу за советом не только относительно техники, но и того, как выстроить весь процесс подготовки, сколько раз катать программы, сколько заниматься вне льда, но понимал при этом, что тренер не станет контролировать и проверять, выполняю я его указания, или нет.

— Может быть, всё дело в том, что на Западе спортсмены идут на каток, оплачивая свою подготовку из собственного кармана? Платят, по сути, за собственное удовольствие, точно зная, что сами этого хотят. У нас же, какой вид спорта ни возьми, у спортсменов зачастую превалирует чувство долга по отношению к родителям, к тренеру, к тем, кто финансирует процесс. Наверное, тяжело сохранять в себе удовольствие, когда над тобой постоянно довлеют чужие ожидания?

— Тут, конечно, дело в твоем личном отношении к тому, что делаешь. Если не хочешь кататься, никакая стипендия, никакое чувство долга не заставит тебя на 100% отдаться процессу.

— Неужели на Олимпиаде в Милане на вас не давило, что от вас, как от единственного участника от России, все ждут невероятного выступления, что вы вроде как обязаны его показать, что это вроде как огромная честь?

— Как только я узнал, что буду единственным представителем нашей страны в мужском одиночном, сразу понял, что основная сложность будет заключаться именно в том, о чём вы сказали. И что ни в коем случае нельзя позволить себе думать о том, что вся страна на меня смотрит, ждет результат, а, значит, я всем должен. Вот и пришёл к решению рассматривать поездку на Олимпиаду не как долг, а как возможность реализации. Понятно, что не сам до этого додумался — помогли и Вероника Анатольевна, и Тамара Николаевна, и родители, которые во всём меня поддерживали, не стараясь создать какую-то дополнительную нагрузку и ответственность. Думаю, как раз поэтому у меня получилось не только справиться со своими задачами на Играх, но и получить удовольствие от катания.

— Идея добавить в нынешнюю произвольную программу второй четверной лутц пришла к вам уже в Америке?

— Я думал об этом ещё в прошлом сезоне — хотелось попробовать как-то дополнительно усложнить программу. Пробовал каскад из двух тройных акселей, но это оказалось для меня все-таки слишком сложным. Посчитал, что рисковать не стоит.

— По словам вашего тренера я поняла, что произвольную программу вы ставили с Даниилом Глейхенгаузом под один лутц, а потом, когда появился второй, пришлось в какой-то степени жертвовать хореографией.

— Не совсем так. Сначала мы делали хореографию по максимуму, с акцентами на работу тела, работу рук. По мере того, как я менял заходы на те, которые будут максимально удобны, от каких-то интересных находок приходилось отказываться. Потому что, если упасть с лутца, никакой красивый заход тебя не спасет. Но работу над хореографией мы продолжим, чтобы в программе не оставалось пустых мест.

— Идея выбора музыки тоже принадлежала Глейхенгаузу?

— Да. Даниилу Марковичу очень понравился фильм «Гамлет», и ему показалось, что эта тема хорошо ляжет на меня. Мы старались, чтобы это не было повторением «Онегина», не вызывало никаких ассоциаций с прежней постановкой. И костюм у меня будет не классический.

— Автором костюма будет, как обычно, Светлана Гачинская?

— Да. Мы уже очень давно работаем вместе, и я всегда спокоен за результат. Костюмы, которые создаёт Светлана Александровна, хорошо на меня садятся, отлично выглядят.

— Вы — удобная модель для портного?

— Наверное, не очень. Обычно, когда стою в ателье и меня замеряют, мастера жалуются: плечо кривое, где-то выпирает лопатка и нужно это как-то костюмом красиво скрыть. У фигуристов часто бывают скрюченные спины, потому что мы постоянно крутимся в одну сторону. Хотя, наверное, я не самый тяжелый случай.

— К прошлому сезону вы целенаправленно отращивали волосы под «Онегина». Стричься не собираетесь?

— Пока нет. Мне нравится такая прическа. Если бы она совсем не подходила под новые программы, я бы, возможно, задумался. Но сейчас такой необходимости нет.

— В российских фигурнокатательных пабликах уже несколько лет муссируется тема, что Шэ-Линн Бурн не сотрудничает с российскими фигуристами. Как вам удалось поставить короткую программу у этого хореографа?

— Я действительно опасался, что, возможно, ничего из этой затеи не получится. Прекрасно понимал, насколько Шэ-Линн востребована: каждую неделю у неё была какая-то новая постановка. Даже думал: если она не сумеет поставить мне программу, то непонятно вообще, к кому обращаться, с учётом того, что до конца июля я буду находиться в США. И все-таки верил, что мы сумеем поработать вместе. Лично мы уже были знакомы, встречались в ноябре, когда я приезжал к Арутюняну на три недели. Мне очень понравились программы Шэ-Линн, которые я видел в олимпийском сезоне у Эндрю Торгашёва, у Ильи Малинина, поэтому, собственно, я и мечтал о том, чтобы поработать именно с ней. Понимал, что это эксклюзивная возможность, и рад, что у нас получилось.

— Чем канадка отличается от других хореографов?

— В работах Шэ-Линн трудно увидеть какой-то определённый стиль. Она как бы находит свой вариант для каждого спортсмена в процессе долгого перебора всех возможных комбинаций, причём все они — разные, с учётом того, как человек катается, какой у него темперамент, механика движений. Мы довольно долго ставили короткую программу, 15 часов заняла только основная канва.

— Вас не раздражало, что на постановку уходит столько времени?

— Наоборот, мне сразу очень понравился процесс. Каждую секунду мы находились в работе, у Шэ-Линн постоянно возникали какие-то новые идеи, которые мне тут же хотелось попытаться исполнить. Даже промежуточные варианты казались настолько интересными, что хотелось их все запомнить и сохранить.

— Какое было ощущение, когда впервые увидели себя в короткой программе со стороны?

— Расстроился. В процессе работы мне казалось, что я делаю на льду примерно то же самое, что и Шэ-Линн. Но когда посмотрел первое видео, понял, что это далеко не так. Сразу бросилось в глаза, насколько сильно мне не хватает четкости, резкости, контрастности. Стал уже осознанно обращать на это внимание, и только после третьего или четвёртого проката начал себе нравиться. Понял, что программа будет хорошая.

— О том, чтобы сделать у Шэ-Линн и произвольную постановку тоже, вы не думали?

— Во-первых, произвольная у меня уже имелась, и я был более чем доволен результатом нашей работы с Даниилом Марковичем. Но даже если бы она в чём-то меня не устраивала, откладывать постановку «на потом», было бы с моей стороны неоправданным риском. Всегда ведь существует вероятность, что с новым постановщиком сотрудничество может не сложиться, не найдется контакт, не хватит времени, льда или возникнет какая-то другая причина. Сделать хорошую короткую программу в моём случае очень важно, потому что именно по ней судьи будут оценивать, какой у меня уровень катания, это по инерции начнёт влиять на дальнейшие оценки. Плюс — короткая программа определяет, в какой разминке я буду кататься в произвольной.

Но не стоит забывать, что хорошая постановка — это не только работа хореографа, но и моя собственная. Как бы грамотно всё ни было поставлено, должны быть очень хорошо отработаны все движения, работа корпуса, рук, не говоря уже об элементах. В произвольной прыжков больше, акцент уходит именно на них, и это, как ни странно, делает программу более простой для исполнения, поскольку в постановке изначально заложены моменты, где ты банально отдыхаешь. Но эти «паузы» не должны выглядеть пустыми. Поэтому важно иметь возможность постоянно корректировать программу с постановщиком.

— В российском фигурном катании всегда чётко прослеживалась некая ревность: если мастер шьет тебе костюм, или постановщик ставит программу, значит, он не должен шить костюм или делать программу твоему главному сопернику. В отношении Бурн подобная ревность со стороны фигуристов как-то ощущается? Всё-таки к нынешнему сезону она ставила программы не только вам и Илье Малинину, но и олимпийскому чемпиону Милана Михаилу Шайдорову.

— Честно говоря, не знаю. Не заметил. Общался в Калифорнии как с Ильей, так и с его отцом, они очень доброжелательные люди. Даже повода не было задуматься, что у них может появиться какая-то ревность в связи с тем, что я сам работаю с Шэ-Линн, с Арутюняном. К тому же я пока не совсем соперник для Малинина.

— Но вы же обыграли его на Олимпиаде?

— Это скорее вина Ильи, нежели моя заслуга.

— Почему вы считаете, что не готовы с ним соперничать? Потому что у Малинина больше титулов, или он умеет на льду что-то такое, чего не умеете вы?

— Дело тут не столько в умениях, сколько в лёгкости, с которой Илья катается. Когда смотришь на него и видишь, как он прыгает четверной аксель или какой-нибудь безумный каскад, это не вызывает чувство спарринга, которое бывает, когда на одном льду катаются два соперника, подстёгивая друг друга одним своим присутствием. Я, во всяком случае, глядя на Илью, думал не о том, что конкуренты не дремлют и нужно больше тренироваться, а о том, каким прекрасным и вдохновляющим может быть фигурное катание.

— В каком-то их прошлых интервью вы говорили, что вам довольно сложно постоянно держать соревновательный вес. Сейчас, несмотря на идеальную физическую форму, вы совершенно не выглядите человеком, который истязает себя голодовками. Означает ли это, что вес перестал быть проблемой?

— Почему-то до Олимпиады я вообще не ощущал связи между весом и прыжками. Иногда худел, но при этом мне становилось сложнее прыгать. Набирал вес — становилось легче. Но перед олимпийским сезоном вес сам по себе начал уходить. Видимо, от большой мотивации и от увеличившейся нагрузки я сбросил несколько килограммов и реально стал чувствовать, насколько легче стали даваться прыжки, приземления, прокаты программ в целом. В конце сезона я немножко вышел из формы, но довольно легко снова восстановил кондиции.

— Общефизической подготовкой вы занимались в Калифорнии много?

— Да. Мне дали доступ в зал, сняли отпечаток пальца. Там такая система, что дверь открывается по отпечатку, чтобы спортсмен не мог передать свой доступ кому-то другому. Но было довольно сложно. Я привык, что у меня дома в соревновательный период два льда в день, а там уже в предсезонной подготовке оказалось три. Первую половину стажировки у меня получалось совмещать эти три льда и зал, а вот когда мы начали вкатывать программы, зал в силу некоторых особенностей тренировочного процесса пришлось убрать почти полностью.

— В каком смысле?

— Например, в субботу у нас был лёд, но Рафаэль Владимирович по субботам не тренирует — ходит заниматься джиу-джитсу. Зато в течение недели проводит по три тренировки в день. Дома в Питере среда и суббота считались у меня полувыходными, а в Ирвайне я решил, что не стоит пропускать возможность лишний раз поработать с тренером, поэтому даже в среду приходил минимум на два льда. А вот в субботу и воскресенье компенсировал эту переработку — отдыхал. Раньше у меня довольно часто случалось, что желание побыстрее набрать форму летом приводило к травмам. Хотя одну их них я получил два с половиной года назад по собственной неосторожности — сломал ребро, занимаясь в зале.

— Как можно сломать ребро по неосторожности?

— Сам тогда этого не понял. Но хорошо помню, как спустя какое-то время у меня сильно заболела спина, я даже не катался из-за этого, а после углублённого медицинского обследования мне вдруг написали, что выявлена большая проблема с флюорографией, и я должен срочно пройти обследование ещё раз. Это было написано такими словами, что я тут же решил: у меня обнаружили рак или ещё какую-то неизлечимую болезнь. Поэтому неимоверно обрадовался, узнав, что это всего лишь сломанное ребро.

А вот когда получил травму стопы и начал ходить на занятия лечебной физкультурой, мне очень хорошо подобрали комплекс упражнений и рассчитали объем нагрузки. С тех пор я довольно систематизированно занимаюсь в зале. Не для того, чтобы увеличить какие-то силовые показатели, а исключительно для профилактики. Чтобы максимально исключить вероятность каких бы то ни было травм в будущем.

— Что стало для вас в Калифорнии самым сильным впечатлением вне катка?

— Всю вторую половину поездки я довольно активно занимался сёрфингом. Последние две недели всё свободное от тренировок время проводил на океане, ловил волну. Совершенно захватывающее ощущение. Мне даже показалось, что океан и лёд прекрасно друг друга дополняли. Соленая вода позволяла расслаблять мышцы, да и ментальный фокус сам себя настраивал.

— Публичность вас не угнетает? Ведь когда посторонние люди готовы вести нескончаемые обсуждения на основании нескольких фотографий в соцсетях, это, по сути, постоянное вторжение в личное пространство.

— Я не сильно погружен в соцсети, не особо слежу, что там происходит, поэтому не чувствую какого-то давления извне. Куда непривычнее оказалось после Олимпиады, что меня стали часто узнавать. Иногда люди вообще подходили со словами: «Вы же кто-то известный, можно сфоткаться?»

— Трёхкратный олимпийский чемпион Александр Карелин как-то рассказывал мне, как сфотографировался с болельщиком в аэропорту, дал ему автограф, а тот попросил написать на бумажке имя, чтобы понимать, с кем именно общался.

— Ну да, есть такое ощущение, что тебя воспринимают, как какую-то достопримечательность, рядом с которой можно встать и сделать фото на память. Но потом я подумал: если есть возможность порадовать незнакомых людей какой-то фотографией, случайной встречей, сделать их день чуть-чуть веселее и интереснее — почему нет? К тому же сейчас люди стали больше следить за фигурным катанием, знают многих фигуристов в лицо, меня в том числе.

— Первый старт у вас уже совсем близко — в первых числах сентября. Новый показательный номер к сезону готов?

— На турнире Kinoshita Group Cup в Японии он мне точно не понадобится: на челленджерах, насколько помню, показательные выступления не практикуются. Да и потом, у меня ещё старые показательные программы почти не катаны, мне кажется, можно было бы их использовать. Так что побуду ещё немного Терминатором.