Елена Вайцеховская о спорте и его звездах. Интервью, очерки и комментарии разных лет.

Аделия Петросян способна на большее, нежели шестое место на Олимпийских играх, и ещё скажет в фигурном катании своё слово. Об этом в интервью RT заявил хореограф Артём Федорченко, который поставил трёхкратной чемпионке России новую произвольную программу. По его словам, подопечная Инны Гончаренко неплохо владеет коньком, что позволяет придумывать массу интересного. Бывший спортсмен также рассказал, сколько работал над «Матрицей» с Софией Дзепкой, объяснил, почему «Болеро» требует максимальной растанцованности, признался, что мечтает посмотреть, как творит Ше-Линн Бурн, и обратил внимание на то, как изменилась хореография за последние десять лет.

— Должна признаться, что впервые услышала о вас не как о хореографе, а как о танцующем фигуристе, у которого 2,5 миллиона подписчиков в TikTok. Это был бизнес-проект, или некое хобби?

— Однозначно история для удовольствия. Денег это не приносило.

— А как же распространённое убеждение, что миллионы подписчиков — это миллионы денег?

— Наверное, я просто не очень умный человек в плане бизнеса. Знаю людей, которые тоже в этом варились, снимали клипы и неплохо на этом зарабатывали. У меня же за всё время была всего пара-тройка реклам. С достаточно крупными компаниями, но в целом это небольшие деньги. Я тогда тоже думал: почему так получается? Пришёл к выводу, что бизнес просто не моё. Не приучен я к этому. И мама у меня такая же. По жизни нам из-за этого бывает тяжело. Иногда до смешного доходит: нужно, допустим, получить какую-то бумажку в госорганах, и я абсолютно теряюсь: как ее получить? Куда идти?

— Как же вы сумели справиться с ситуацией, когда 15 лет назад в Екатеринбурге полностью сгорел ваш дом?

— Сейчас это уже пережитый этап, но первые несколько лет после случившегося поменяли меня очень сильно, резко заставили повзрослеть, я бы сказал.

— Сейчас жизнь стабилизировалась?

— Да, вполне. После пожара у нас в Екатеринбурге оставался участок, мы очень долго не могли его продать. Потом, когда это всё же удалось, купили таунхаус, сделали ремонт. Я, естественно, помогал родным по мере сил. Так что сейчас уже всё хорошо: большой дом, в котором живут мама с бабушкой, собаки…

— Вы занимаетесь профессией, которая совершенно очевидно очень вам нравится. Когда вы поняли, что постановка программ — это ваше?

— Почти сразу, как начал заниматься этим — ещё в Екатеринбурге. Меня попросили поставить программу маленькой девочке, результат понравился тренеру Вере Владимировне Савкиной, а дальше начало работать сарафанное радио: одни обратились, другие. Так я добрался до того, что начал работать со сборной Екатеринбурга. Видел, что получается неплохо, но это вызвало очень много негатива в мой адрес.

— За что именно вас хейтили?

— Писали, что Федорченко — никто и звать его никак, мол, сам кататься вообще никогда не умел, а теперь берётся людям программы ставить. Я ведь действительно был не бог весть какой катальщик. Вот многие, видимо, и проводили параллель. Но как раз это сыграло мне на руку. Очень захотелось доказать, в первую очередь себе самому, что я чего-то стою. Плюс мне действительно очень нравилась эта работа.

— Я почему-то хорошо запомнила, как много лет назад на чемпионате мира в Бирмингеме Татьяна Тарасова сказала в ходе показательных выступлений: «Боже, какой позор. Хочется взять и бесплатно поставить всем программы».

— Тарасова, думаю, имела право так говорить — с её-то опытом! Я же пока только начинаю осваивать эту профессию и планирую продолжать ей учиться всю свою жизнь. Не могу представить, что когда-либо скажу о себе, что знаю уже всё и могу круто поставить любое направление любому фигуристу. Хореография — это вообще такая вещь, которая постоянно меняется. Развивается музыка, искусство, танец, и это происходит не только в нашей стране. Например, когда я сам начинал танцевать на полу, тогда только начинала возрождаться техника беспартерного contemporary. В своём классическом проявлении contemporary обычно представляется неким абсолютно свободным стилем, где люди довольно много работают на полу — кувыркаются, делают всевозможные перекаты. Беспартерный контемп — это работа на ногах, с резкими сменами ритма движений, с интересными балансами. Лет десять назад в России было всего несколько человек, которые пытались это направление развивать, а сейчас таких людей уже десятки, сотни, команды целые на разные чемпионаты выезжают. Это я к тому, что за десять лет танцевальный мир невероятно изменился, в нём появилось много классных хореографов. Понятно, что спорт — это немножко другая история, но в первую очередь все мы, кто ставит программы — именно хореографы. И только потом — фигуристы.

— Сами вы танцуете?

— В последние месяцы значительно меньше, потому что непрерывным потоком идут постановки. Просыпаешься, а на телефоне куча сообщений от тренеров: Артём, надо сделать это, надо приехать туда-то… Не представляете, как жду, когда все программы будут доработаны, и я, наконец-то, смогу пойти танцевать. Будь моя воля, танцевал бы каждый вечер. Меня это заряжает очень сильно.

— Влад Дикиджи как-то сказал мне в интервью, что у него никак не получается перенести на лёд всё то, что он умеет делать на полу. Хотя танцует он прекрасно. Можете объяснить, как хореограф, почему такое бывает сложно?

— Я вспоминаю собственные попытки в этом отношении и точно могу сказать, что перенос любого двигательного навыка на лёд — это длительный процесс, просто так по щелчку пальцев ничего не появляется. Надо очень много работать именно над хореографией, но одно дело, когда речь идёт о человеке, который просто катается в свободном режиме, как катался я сам, и совсем другое — спортсмен, первостепенная задача которого выполнить четыре или пять квадов. Думаю, как раз поэтому у одиночников встречается не так много программ в этом направлении.

— Но сделали же вы короткую программу Алдару Самбуеву? Я видела, как он катался на контрольных прокатах и подумала, честно говоря, что нужно, наверное, родиться с таким потрясающим умением импровизировать на льду.

— В том-то и дело, что это не импровизация — в этой программе всё чётко поставлено от первого до последнего движения. Другой вопрос, что Самбуев способен всё это выкатывать. На тренировках он иногда выдаёт такое, что прям вау! А вот в соревнованиях пока не всё получается. Перед чемпионатом Москвы Алдар болел, делал не так много прокатов, и под конец дорожки шагов я видел, что он уже не катается, а доезжает. Буквально на ходу придумывает шаги: куда понесло, туда и поворачивается, настолько его разболтало. Ко мне потом даже одна из судей подошла: Артём, а ничего, что у вас шаги вообще не по правилам? Я ответил, что в дорожке у нас всё как раз по правилам, просто сам Алдар оказался «не по правилам» в том прокате.

— Кому из фигуристов вы, как хореограф, обязаны выходом на топ-уровень?

— Наверное, Ксюше Гущиной с её прошлогодней короткой программой Big Spender. Это была моя первая постановка для взрослой фигуристки. К нынешнему сезону я сделал ещё одну короткую программу для Гущиной, произвольную — для Марии Захаровой, Камиллы Нелюбовой, Льва Лазарева и Аделии Петросян, и обе постановки для Арсения Федотова и Софьи Дзепки.

— В «Зиме» Алексея Ягудина успех программы, по сути, определила дорожка шагов. Та же самая история была с легендарным «Лебедем» в стиле хип-хоп Дайсуке Такахаси, с олимпийской произвольной Нейтана Чена. Получается для того, чтобы программа заиграла, нужно всего лишь поставить классную дорожку?

— Я бы так не сказал. Классная программа — это стопроцентный мэтч всего. Когда музыка идеально ложится на человека, которого мы видим на льду, когда хореография ему удобна, и он умеет с ней работать. Плюс должна быть наполненность постановки разными интересностями, которые до этого ты ни у кого не видел. Только тогда появляется вау-эффект. Но, опять же, многое зависит от фигуриста. От настроения, с которым он катает программу, от того, как он в неё вкладывается.

— Часто встречаются фигуристы, которые не умеют слышать музыку?

— Это большая проблема для постановщика?

— В этом случае приходится очень тщательно подстраивать элементы под тайминг. Допустим, я знаю, что в короткой программе первую минуту и 10 секунд должны занять два прыжка и вращение. Если чётко расставить по определённому рисунку все шаги, они будут ложиться в музыку даже в том случае, если спортсмен не очень её слышит. Другое дело, что иногда случаются форс-мажорные ситуации. Например, на контрольных прокатах в Новогорске Арсений Федотов катал «Шербурское зонтики», но, поскольку сезон только начинается, и всё далеки от идеальной формы, тренерами было принято решение переставить длинный каскад из второй половины в первую, чтобы Сене было чуть проще кататься. И растанцовка после вращения тут же съехала. Я видел, как Федотов прямо в моменте пытается сообразить, где какие акценты, и примерно с половины растанцовки сумел очень музыкально в них попасть. В этом плане он, конечно, большой молодец.

Должен сказать, что мне вообще повезло с фигуристами в этом сезоне. Все те, с кем довелось работать, очень одарены в плане хореографии и музыкальности. И очень крутые катальщики. Та же Дзепка, как и Самбуев, очень многие вещи предлагали сами, а я уже потом доводил их до ума, и из этого рождалось реально что-то очень прикольное.

— Когда вы ставили «Матрицу», предлагая Софье совершенно нехарактерную для неё хореографию, не было противодействия, страха, что может не получиться?

— Прежде всего должен сказать, что идея этой программы принадлежала не мне, а Екатерине Владимировне Моисеевой и Ольге Глебовне Симоновой, у которых Соня тренируется в ЦСКА. Когда мы начали работать, Моисеева в какой-то момент спросила: «Артём, нам судьи не скажут, что мы слишком много танцуем?» Я уверил, что всё под контролем, и всё будет в балансе. В итоге так и вышло, хотя лично мне работать над этой программой было сложно. Я очень требователен к тому, что делаю, и всегда до последнего сомневаюсь в результате: мне кажется, что всё получается плохо и неинтересно. Скажу больше: вплоть до этапа юниорского Гран-при в Китае я вообще не понимал, хорошая у нас с Соней получилась программа, или не слишком. Только сейчас меня немножко отпустило. Понятное дело, что есть, куда расти. Это я отчётливо осознал, когда увидел новую короткую программу Пети Гуменника.

— Что именно вас в ней впечатлило?

— Это невероятно круто, когда человек, которого ты знаешь на льду много лет, начинает двигаться совершенно по-новому, не так, как он привык. Новые шажочки, интересные переходы, всё это идеально на спортсмена ложится, он хореографически с этим справляется… В моём понимании Шэ-Линн Бурн — гений хореографии.

— Сам Гуменник, кстати, заметил, когда мы с ним разговаривали после возвращения из Америки, что, на его взгляд, программы Бурн менее узнаваемы, чем те, что делают Бенуа Ришо или Даниил Глейхенгауз.

— Не соглашусь. Я очень внимательно слежу за тем, как работает Шэ-Линн, едва ли не с тех самых пор, как она начала ставить. Не знаю, ходит ли она танцевать на полу, но, по-моему, кто-то говорил, что ходит и танцует много. У меня вообще мечта всей моей нынешней жизни съездить и посмотреть, как канадка работает вживую. Мы с ней знакомы, но очень шапочно. Подписаны друг на друга в социальных сетях, а вот вживую никогда не пересекались. В каждой, поставленной Шэ-Линн программе я вижу её руку, её логику движения. Которая, собственно, и приводит к тому, что в программах не бывает пустых мест.

— Затратить 15 часов на постановку одной только канвы программы — это нормально?

— Ну вот с Соней Дзепкой мы работали над «Матрицей» точно больше двадцати часов. Пожалуй, не вспомню другую программу, в которую я бы вкладывался настолько сильно. Сначала я пришёл с одной нарезкой музыки, три дня смотрел на то, что мы успели под неё поставить, понял, что это в целом неплохо, но не работает так, как я хочу. На каждой тренировке мы что-то придумывали, искали новые движения, то есть, шла каждодневная огромная работа с материалом. Не представляю, если честно, как можно сделать программу за 2-3 часа. Даже когда идёшь танцевать на полу, то полтора-два часа, которые длится класс, учишь хореографию, которая в готовом виде занимает 30-40 секунд. А тут программа на 4 минуты! Понятно, что есть элементы, вращения, которые отнимают много времени, но при этом остаётся огромный пласт хореографии, который нужно придумать, поставить, подобрать под спортсмена таким образом, чтобы показать его с максимально выигрышной стороны.

Хотя опыт быстрых постановок у меня тоже был. Мы ставили короткую программу с Лизой Куликовой, при том, что сам я в тот же день должен был улетать на постановки в Швейцарию. Управились тогда за пять часов, но это были пять часов очень напряжённой работы в режиме нон-стоп. Даже представить не могу, как можно работать в таком режиме постоянно. Видимо, пока я не такой гениальный, чтобы так делать.

— Большинство ваших работ — это современный стиль, совершенно очевидно, что вам он нравится. А какие у вас отношения с классической музыкой?

— Мой основной плей-лист в свободное время — это как раз классика. Понятно, что Чайковского не нарежешь так, как можно нарезать ту же «Матрицу», но я очень люблю классику, обожаю просто. В прошлом году фанател от Рахманинова. Ставил произвольную программу для Сандро де Анджело — совершенно классного швейцарского мальчика, который катается по юниорам. Просидел, помню, семь часов, слушая все концерты Рахманинова подряд. В итоге нашёл у него концерт, который в фигурном катании почему-то вообще никто не брал. Понимал прекрасно, что парень в свои 14 лет до такой музыки не совсем дорос, но даже в том возрасте было видно, насколько программа ему идёт. Я даже сказал тогда его тренеру Линде ван Троен, чтобы они оставили Рахманинова ещё на один сезон. Всё дано человеку, для того чтобы классику катать: ручки-ножки длинные, спинка ровная, сам весь тоненький и звонкий, бёдра выворотные. Ни мама, ни папа никогда спортом не занимались, но мама, чтобы вы понимали, даже когда по улице ходит, ноги по первой балетной позиции ставит. Вот и у мальчишки просто в обратную сторону стопы выкручены. Едет в корабликах так, что дух захватывает.

— Что в вашем понимании попадает в категорию «нафталин»?

— Всё, что касается хореографии, это же всегда субъективщина, поэтому однозначного мнения здесь никогда не будет. Мне, например, не нравится, когда в программе нет идеи, нет интересных находок. Когда люди просто берут известную, раскрученную музыку и катаются под нёе в расчёте на то, что она вытащит. А ведь та же классика начинает восприниматься совершенно иначе, если хореограф ставит перед собой задачу как-то иначе её показать.

— Как это сделал Николай Морозов в «Чёрном лебеде» Такахаси?

— Совершенно верно.

— Но есть же музыка, которая была популярна в фигурном катании всегда. Я про «Болеро» Льва Лазарева, над которым вы работали вместе с Анастасией Шевченко. Чем интересны такие произведения для постановщика?

— Если посмотреть на постановки того же «Болеро» на сцене, там сейчас очень много концептуального, хореографы даже со светом играют в мистическом ключе. Но это произведение в моём понимании — оно вообще не про внешние эффекты. Чтобы человек мог его исполнить, он должен уметь очень хорошо двигаться, быть максимально растанцованным. Но в целом это очень сложный материал — тем он, собственно, и привлекает.

— Иначе говоря, это музыка, в которой не должно быть ни одного лишнего движения?

— В хореографии вообще лишних движений не должно быть.

— Почему вы не работаете с парами и танцорами?

— Я пробовал. Меня звала и Анжелика Алексеевна Крылова, да и с Максом Стависким мы вместе что-то ставили. С парами мне в целом труднее, потому что я одиночник. Второй человек начинает мне мешать, я не всегда понимаю, что с ним делать. Не так давно меня попросили сделать несколько показательных номеров для пар и танцоров, но я сразу сказал, что в одиночку скорее всего не справлюсь, нужен кто-то, у кого есть опыт работы с парами. Но обязательно буду в этом направлении развиваться. Хочу начать ходить на классы дуэтной хореографии, мне реально это интересно. Это совершенно другие возможности в плане геометрии движения, взаимодействия людей на льду.

— Вы понимаете какую ответственность взвалили на себя, согласившись поставить произвольную программу Аделии Петросян? Ведь если программа не прозвучит или будет выглядеть недостаточно вкатанной, это сразу даст повод огромному количеству людей критиковать не только конкретно вашу работу, но и уход Аделии из прежнего тренерского штаба?

— Здесь нужно понимать, как мне кажется, что сама по себе постановка, какой бы гениальной она ни была, погоды не делает. Все зависит от возможностей спортсмена на данном этапе. От того, как Аделия войдет в сезон, как она будет тренироваться дальше, восстанавливаться.

— Музыку для новой программы предложили ей вы?

— Да, но начал её искать уже после того, как Аделия объяснила, какой образ хотела бы воплотить.

— С Петросян интересно работать как со спортсменом?

— Очень У неё очень неплохой, интересный конёк, который позволяет много чего придумывать. И она очень упёртая. На мой взгляд, это замечательное качество. То есть, я что-то предлагаю, у неё не получилось, я готов облегчить задачу, но Аделия на это не идёт: нет-нет-нет, я это выучу. Несколько таких ситуаций у нас уже было: она учит-учит-учит-учит, пробует — падает, пробует — падает. Но в итоге делает всё идеально. Поэтому мне очень нравится с ней работать.

— Вы понимаете, зачем она решила продолжать карьеру?

— Вполне. Аделия в моих глазах — человек-недосказанность. Думаю, что она способна на гораздо большее, чем шестое место Олимпийских игр. И очень надеюсь, что она ещё скажет в фигурном катании своё слово.